Мне почему-то припомнилась ты
Личное поле

Конец Серебряного века нередко датируют 1921 годом, точнее, преждевременной смертью Александра Блока и расстрелом Николая Гумилёва. А у Владислава Ходасевича — расцвет творчества, как ни странно беспросветно-мрачный сборник «Европейская ночь» называть «расцветом».

К тому времени для него, сына поляка и еврейки, уже не осталось никаких преград в русском стихосложении. Сонет только из односложных слов — извольте. Единственный в отечественной словесности опыт «пеона первого» (а что это вообще такое?!) получайте…

Не ладилась лишь личная жизнь. С самого рождения. Или даже раньше?_Ребёнок в семье был шестым, как шесть пальцев было на руке добрейшего отца, иконописца, затем купца, хозяина одного из первых в России фотосалонов. Но… Вспомним историю библейских братьев-близнецов (Библию, кстати, Ходасевич почитал как добропорядочный католик, а как поэт — часто мыслил её образами). Одному, Иакову, от отца досталось всё. Другому, Исаву, — ничего. А тут что уж и говорить о шансах на какое-никакое отцово наследство, зато именно младшенькому он дал не только отчество, но и второе имя: по документам будущий поэт звался Владислав-Фелициан Фелицианович.

Родился Владислав-Фелициан с какой-то болячкой во рту, не брал грудь. Кормилицы одна за другой выносили приговор: не жилец. Тульская крестьянка Елена Кузина всё же выпестовала малыша. Дальше было не легче: за свои 53 земных года он не заимел собственного дома. Чуть ли не всё имущество — дорожный мешок, а в нём «восемь томиков, не больше»: это о собрании сочинений Пушкина. Ещё молодым потерял родителей и единственного друга: мама погибла в дорожном происшествии, отец следом умер от горя, а поэт Самуил Киссин по прозвищу Муни застрелился, будучи загнанным на Первую мировую войну.

Ходасевич не имел ни высшего образования (хотя не раз ненадолго возвращался в ряды питомцев Московского университета после отчислений), ни постоянного заработка. Зато имел постоянный источник проблем — пристрастие к карточной игре, и оправдывал себя тем, что это недуг многих русских писателей.

Для первой жены, эксцентричной богачки Марины Рындиной, «вечный студент» со своими бесчисленными книгами был, кажется, чем-то вроде забавной зверушки, ещё одной в компании лошади, кошки, собаки, обезьяны и ужа. Зато вторая супруга, Анна Гренцион, и её сын от первого брака Эдгар не раз спасали жизнь бедолаги: то Ходасевич под хмельком упадёт с балкона, заполучив болезнь позвоночника, то в пору разрухи его замучит фурункулёз. Недуги отступали перед самоотверженным уходом за больным. Но… «Мы и гибнем, и поём не для девического вздоха», — однажды написалось Ходасевичу. Итак, в 1922 году он ушёл от преданной Анны Ивановны, а заодно ушёл и от России, обозначив эту веху в наброске автобиографии единственно точным словом — катастрофа.

«На столе стояли бутылка вина и корзиночка из-под пирожных, — при­знавалась впоследствии покинутая женщина. — Когда пришёл Владя, я спросила: «С кем ты пил вчера вино?» Он сказал: «С Берберовой». С тех пор наша жизнь перевернулась. Владя то плакал, то кричал, то молился и просил прощения, а я тоже плакала. У него были такие истерики, что соседи рекомендовали поместить его в нервную лечебницу…» Временами он проклинал Берберову и смеялся над ней. Но если не видел её дня два-три, то так страдал, что супруга сама отправлялась к Берберовой, чтобы привести для его успокоения…

«Железная леди»

Кто же такая эта Нина Берберова? 15 лет разницы с Ходасевичем. Дочь состоятельных родителей (отец по происхождению армянин, до революции служил в министерстве финансов, мать — из тверских дворян). Ей подходит определение, каким писательница позднее наградит героиню одной из своих книг — «железная женщина». Слабость и слабых презирала. Это неженское свойство ощутит много позже даже такой, казалось бы, оптимист, как Сергей Довлатов: «Я целиком состою из качеств, ей ненавистных — бесхарактерный, измученный комплексами человек. Я её за многое уважаю, но человек она совершенно рациональный, жестокий, холодный, способный выучить шведский язык перед туристской поездкой в Швецию, но также способный и оставить больного мужа, который уже ничего не мог ей дать».
Однако на это «оставить» Нина решится в 1932-м. А десятью годами ранее юная подруга Ходасевича упивалась «глубокой серьёзностью» их первой ночи: «Я почувствовала, что я стала не той, какой была. Что мной были сказаны слова, каких я никогда никому не говорила, и мне были сказаны слова, никогда мной не слышанные». Влюблённые поставили друг перед другом задачу: быть вместе и уцелеть.

И выехали за границу. Он — под предлогом лечения (впрочем, в России и впрямь даже аспирина тогда было недостать), она — под предлогом учения. Владислав Фелицианович, по наблюдениям современников, посветлел, подобрел, «на несколько месяцев спрятал свой трагизм и стал относиться к мирозданию значительно лучше». Правда, эту перемену не заметить ни по его стихам (это настоящая кунсткамера — в каждой строке «уродики, уродища, уроды»), ни по публицистике. В последней он достиг высот в обличении уродств революционной России (например, статья «Господин Родов» выводила на чистую воду одного из главных литературных князьков той поры — подлого и мстительного). Ему не продлили советский загранпаспорт, велели возвращаться. «Да ведь это какое-то приглашение на казнь!» — мог бы воскликнуть Ходасевич вослед герою нежно опекаемого им юного собрата Владимира Набокова. И в Советскую Россию уже не вернулся, навсегда остался в «европейской ночи чёрной» вместе со своей «железной» любовью.

«Прощай, будь счастлива…»

«Он боится мира… Он боится будущего… Он боится нищеты боится грозы, толпы, пожара, землетрясения. Он говорит, что чувствует, когда земля трясётся в Австралии, и правда: сегодня в газе тах о том, что вчера вечером тряслась земля на другом говорил мне об этом. Страх его… переходит в ужас…, и я замечаю, что этот ужас по своей силе совершенно непропорционален тому, что его порождает. Все мелочи вдруг начинают приобретать космическое значение, -жаловалась постфактум Нина Николаевна в мемуарах. — Часто ночью он вдруг будит меня: давай кофе пить, давай чай пить, давай разговаривать…»
Видимо, решила раз и навсегда, что ночью нужно спать.

И ушла. Наварив предварительно борща на три дня и перештопав его носки, показав себя и напоследок эталоном примерной супруги. Ушла ни к кому, в никуда. Из уважения к Ходасевичу: ещё немного, и покинула бы его ради другого, что поэту было бы ещё больнее.

«Кто-то» нашёлся в том же 1932-м -Николай Макеев, журналист, художник, секретарь бывшего главы Временного правительства князя Львова, Шафером на свадьбе был сам Керенский. Один за другим выходят в свет рассказы, романы Берберовой. Нина Николаевна получает водительские права (водить авто она будет до 90 лет). Жизнь «железной женщины» кипит. А Владислав Фелицианович сражён давней и не распознанной болезнью печени. Но он тоже ещё успел вступить в новый брак. В парижской клинике его, терпящего немыслимые муки, навещала и жена, Ольга Марголина, и… Нина Берберова: «Я подошла к нему. Он стая крестить мне лицо и руки, я цело­вала его сморщенный жёлтый лоб. он целовал мои руки, запивая их слезами. Я обнимала его. У него были такие худые острые плечи. — Прощай, прощай, — говорил он, -будь счастлива. Господь тебя сохранит». Ходасевич умер на рассвете июльского дня 1939 года. Скоро за «Европейской ночью» последует ночь мировая, Марголина погибнет в лагере смерти. А Берберова… Господь её сохранил. Она дожила до поры, когда смогла приехать на родину и увидеть, как выходят в свет запретные прежде строки её возлюбленного Поэта.