По наследствуСколько помню, разноцветные пятна плесени всегда украшали стены в тёткиной ванной комнате. И как эта напасть умудряется одолеть «специальное защитное покрытие»? Теперь хозяйка решила упрятать всё под кафель, поэтому пятый час я скребу стену…

— Вон там, в углу! Лучше, лучше скреби! — раздаёт команды тётка. — Эх, ну что ж ты безрукая такая! Дал же Бог племянницу! Это тебя Зинаида так научила?
Зинаида — моя мама. А Алевтина -её младшая сестра, невыносимая вредина и кровопийца. У тёти Али, по её личному определению, «несложившаяся личная жизнь и обстоятель­ства», поэтому её принято понимать, жалеть и терпеть. Как я сейчас. Тётя Аля — живое наследство, доставшееся от мамы. Как выросшие дети, покидая отчий дом, оставляют щенка всепонимающим родителям, так и тётя Аля — моё беспокойное хозяйство. Оно тоже скулит, кусается, досаждает в силу характера «не приведи Господь» и от тоски по покинувшему хозяину.

— А Зинаида меня не поздравила с майскими праздниками, — ябедничает тетка.
— Ну, тёть Аль, ты её тоже не поздравила, — я говорю спокойно, тем временем отдираю плесневое пятно с усиленным ожесточением. Она сра­жена справедливостью контраргумента, поэтому сворачивает в иное рус­ло:

— А какие кафли мы будем класть? Я хочу в «цветочек».
— Хочешь в цветочек, будет в цветочек, — удивляюсь, как под моим на­пором стена не даёт трещину. Батюшки, когда тётка забудет дурацкое слово «кафли»? Есть же нормальное человеческое «кафель».

Фарфоровая мзда

Мама смеялась, когда речь заходила о тётушке, а я изумлялась её терпению.
— Доча, за что ты так Алю не лю­бишь? Она же хорошая, только надо это увидеть…
Увидеть в тёте Але хорошее не удавалось не только мне: отец уходил из дома, едва та являлась в гости. — Зина, чашка у тебя хорошая. Мне бы чашку такую… — Тётка битый час вертела в руках вещицу из белого фарфора. Я замирала: неужели мама отдаст? Ведь это подарок, ученики ей на выпускной дарили!
— Нравится, Алечка?! Да бери на здоровье, прямо с блюдцем забирай! -ловкие, щедрые материнские руки уже упаковывали чайную пару в серую бу­магу, а я беззвучно выла.

Тётка принимала дежурную мзду и поспешно собиралась домой. Больше одного предмета за визит не брала, соблюдала личный «кодекс чести». А го­стить «безвозмездно» ей было неинтересно: что толку, если больше ничего не перепадёт? Как только за ней захлопывалась дверь, на пороге возникал хмурый отец:
— Ну что на этот раз? Я докладывала: «Чашка». Или ваза.

Или рулон обоев, оставшийся после ре­монта в прихожей. Ума не приложу, зачем он тётке понадобился, но буквально выклянчила.

Отец мрачнел, курил на кухне, пытался образумить маму:
— Зина, ну сколько можно, она паучиха ненасытная, мне не жалко, но она же твоей добротой пользуется…
— Тю, Петя, да пусть берёт! Мы не обеднеем, а ей всё радость. Сам поду­май, Алечке деток Бог не дал, мужа нет — не жизнь, а тоска. А так хоть вазочке или чашечке порадуется.
— Ага, ровно неделю, — ворчал отец, — в выходные опять придёт за оброком. Ни тила: мама лежала с гриппом, и тётка не стала рисковать своим драгоценным здоровьем.

Беспристрастный арбитр

— Ну как ты там, — воркует телефон­ная трубка, — Алька жилы из тебя тянет?
Я захлопываю дверь, оставляю плесневые разводы и отвожу душу в беседе с другой родственницей. Двоюродная сестра мамы, тётя Маша, — счастье, золото, а не тётка. Большая, белокожая, умеющая и любить взахлёб, и ненавидеть до смерти. Придёшь к ней в гости и уже через полчаса рискуешь погибнуть: или задушит в обожающих объятиях, или закормит до отвала. Тётку Алю она откровенно не любит, при встрече спуску не даёт. Алевтина её побаивается, но страх капитулирует, если душа просит праздника.

— А, Машенька, здравствуй, — медово течёт приветствие, случись вражду­ющим сторонам сойтись на общесемейном торжестве.
— И тебе, Алевтина, не хворать, — набирает обороты тётя Маша.
— Ты, Машенька, никак поправилась? Раздобрела, раздалась! — Алевтина лупит по больному, хотя прекрасно знает, что тётю Машу не от хорошей жизни вширь разносит, который год диабетом мучается.
— Ну, Аля, ты опять за своё. Прямо программа «Минимум»: хоть одну га­дость, но сказать надо! Да, поправилась, моё дело! Кушаю хорошо, сама зарабатываю на кусок хлеба, ни у кого не клянчу!

Далее тёток лучше разводить в сто­роны, поэтому шустрые племянники оттесняют тётю Машу: её все любят, и она любит всех. Алевтина остаётся за сто­лом, но не огорчается, дегустирует уго­щения и скупо хвалит хозяйку…
Именно ненаглядная тётя Маша од­нажды рассказала историю, после ко­торой мамино добродушие стало ещё непонятнее.

Не ведая сомнений

— Мамка твоя всегда была хороша, а по молодости — у-у, что ты! Всем парням в округе житья не давала. Певунья, хохотушка, коса до пояса, глазищи си­ние. Хороводились за ней табуном, а она никого всерьёз не принимала, со всеми ровная, приветливая. Один был сильно настойчивый, Андрейка. Зина и вовсе его за ухажёра не считала: младше годочка эдак на три, и ростом низенький. Обижать его не хотела, лишний раз старалась на глаза не попадаться: зачем парню сердце бередить?.. Тётка Маша вздохнула, помотала головой, осуждая бесплотных призраков прошлого, и снова заворковала:

— А к тому времени Алька подрос­ла. Завидущая была — ужас кромешный! Хлеще чем теперь. Видела, что Андрейка часами у дома простаивал, Зину поджидая, да и втрескалась по уши. Может, сам по себе не нужен был, да покоя не давало, что в Зину влюблён. А ей до сестриного добра всегда дело было… В армию его забрали, так Алька письма ему каждый день строчила. Строчку про себя, мол, «я вся из себя царевна Лебедь», и пять про Зину — напраслины. Дескать, за­была девичью честь, гуляет под ручку сегодня с одним, завтра — с другим… Говоришь, откуда знаю?-Так Андрейка и ребятам писал, спрашивал про Зину. Те отвечали как есть: «На танцы ходит, скромная»… Вернулся Андрейка и решил твою мамку сватать, всё ждал, когда с учёбы вернётся. Тут-то Алька его и подстерегла… Не больно-то о чести заботилась, сказала, что ребёночек скоро будет, прикрыть грех надо…

Тётка Маша умолкла,- нахмурилась, осуждая юную и прозрачную, видимую только ей Альку.
— Так у неё ж нет детей, — опешив, брякнула я.
— То-то и оно, что нет, — недобро усмехнулась тётя Маша, — но у них с Анд­реем случилось то, от чего бывают детки. Вот Алька и подтолкнула Андрея, сказала, что на снося;*. А он запил на неделю, ходил чернее ночи… Мамка твоя учёбу окончила, приехала аккурат на свадьбу. Она и не знала, что Андрейка свататься к ней хотел, обрадовалась за Альку… Отыграли-отгуляли, жить стали, а молодой муж на жену не смотрит. Ждёт, когда живот на нос полезет, а всё никак!.. Тут-то Алькин-обман и вскрылся, Андрей её разводиться тянет, а она на всю округу воет, Зину проклинает. Мамка твоя, как поняла, что ненароком счастье сестры порушила, села с Андреем беседовать. Мол; она тебя любит, живи с ней, детки пойдут, а у меня судьба другая, уеду, чтоб вам на глаза не попадаться… Надеялась, что одумается он, а вышло вон как: собрал в тот же день чемодан и уехал кто знает куда. Пи­сал ей потом, звал к себе на Кубань, а она за Альку сердцем зашлась. Говорит, пока сестру замуж не отдам, сама не пойду, вина на мне. И ведь не пошла, упёртая же! Слава Богу, Петя ей по­встречался, терпеть не стал, в мешок -и к загсу, поздно тебя родили, почитай, в 30 годков…
— Я тебя тоже целую, в субботу за­бегу, — прощаюсь с тётей Машей и воз­вращаюсь к бурым разводам…

Бремя опеки

«.:. Есть люди как плесень, — мизантропически рассуждаю я, отбивая тёткину ванную. — Они поглотят всё на своём пути, всё и всех. А если на чём-то нельзя разжиться и пустить корни, они посторонятся и дальше себе пойдут…»
— А Зина где? — насупилась тётка Аля.
— В санатории, здоровье поправляет, — выдаю «заготовку».
— Ты ей передай, что если и с днём рождения не поздравит, пусть на похороны мои не приходит!
Мне отчаянно хотелось схватить за плечи жалобщицу и встряхнуть. Жалкая, убогая человечица! Так нравится тебе взращивать вину, пожинать плоды в виде чашек, обоев, чужих кавалеров, что даже собственные похороны готова превратить в отмщение! Эх, мама моя родная, мама-мамочка…

-Доктор приходил? — спрашиваю с порога, едва зайдя в дом.
— Был, был, — шелестит папа, — ска­зал, стабильно, но улучшений нет.
По коридору удаляется скорбная согбенная спина. Ему трудно даётся осознание, что на этот раз с мешком и загсом не получится, больно серьёзная соперница.
Мама, прозрачная, словно обветшавшая, лежит на высоких подушках, на тумбочке гора лекарств, даже пипетку пристроить некуда.

— Ну что тут у нас? Давление давно мерила? — бодрюсь я.
— Доча, как Алечка? — спрашивает мама и отчего-то светится ясным тёплым светом.
— Нормально твоя Аля, помереть всем назло угрожает.
— Пусть не придумывает вперёд меня, я ж старшая… Доченька, когда всё случится, ты ей не говори, скажи, лечусь я… — мама говорит в спину, в мою, тоже согнувшуюся от горя.

— Почему? — выдавливаю сквозь слёзы.
— Ну чтоб за мной не увязалась, ты ж знаешь её. Хоть туда от неё сбегу, -мелко смеётся мама.
Я плачу. Она и сейчас, на пределе, жалеет ту, которая ни разу не по­щадила её. В этой любви, которая всем нам кажется слабостью, мама сильна, она непобедима.
— Трудное я тебе наследство оста­вила, но ты не ропщи, не злись на Алю. Она и так ведь наказана…
…Завтра я поеду выбирать «каф­ли» в цветочек.